- Да, неприятности.
Какой-то шутник узнал о грузе у нас на борту. А
может, мы просто
не понравились ему. Он сунул за рацию взрывное устройс-
тво. Детонатор и взрыватель сработали, а начинка -
гелигнит, тротил или
еще какая-то
хреновина - не взорвалась. Вышла
из строя рация. Хорошо
еще, что Барри захватил с собой полный ящик
запасных деталей. Он только
что
отремонтировал рацию.
Мое лицо стало мокрым от пота, руки дрожали.
Голос тоже.
- Ты хочешь сказать, что кто-то подложил
бомбу и пытался взорвать са-
молет?
- Да.
- Кто-нибудь ранен? - я с ужасом ждал
ответа.
- Успокойся, брат. Только рация вышла из
строя.
- Слава Богу. Будем надеяться, что на этом
неприятности кончились.
- Ты только не волнуйся, но вот уже 30 минут у нас на хвосте
висит
сторожевой пес -
какой-то самолет американских военно-воздушных сил. Из
Барранкильи, должно быть,
вызвали эскорт, чтобы присмотреть за нами, -
Питер резко
рассмеялся. - Ведь американцы весьма заинтересованы в грузе,
который у нас на
борту.
- Что это за самолет? - я совершенно растерялся, ведь он не
только
прошел 200-300
миль до Мексиканского залива, но к тому же еще и перехва-
тил наш самолет
без радионаведения. - Тебя предупреждали об этом самоле-
те?
- Нет,
но тревожиться нечего, он и вправду
американский. Мы только
что разговаривали
с кем-то из его экипажа. Им все известно
и о нас, и о
нашем грузе. Это старый "Мустанг", оборудованный
дополнительными бензо-
баками для
дальних рейсов. Истребитель не смог бы так долго продержаться
в воздухе.
- Понятно,
- видно, я, как всегда, волновался без всяких на то осно-
ваний. - Какой
держишь курс?
- Постоянный 040.
- Где находишься?
Он что-то сказал, но я не разобрал. Прием ухудшился, нарастали
поме-
хи.
- Повтори, будь добр...
- Барри сейчас исправляет навигационный
прибор. Трудится вовсю. Про-
сит еще минуты
две...
- Дай мне Элизабет.
- Привет,
Вилко! - Потом пауза, и снова ее голос. Голос женщины, ко-
торая была мне
дороже всего на свете: - Я очень сожалею, дорогой, что мы
так напугали
тебя. - В этих словах была вся Элизабет: сожалела, что меня
напугала, и ни
слова о себе самой.
- У тебя все в порядке? Ты уверена, что у
тебя...
- Конечно,
- голос ее тоже был отдаленным и еле слышным, но в нем
звучали присущая
ей жизнерадостность и бодрость. Я слышал
их, хотя нас
разделяли 15
тысяч километров. - Мы почти у цели.
Вижу на земле огни, -
минутное
молчание, и ее тихий, едва слышный голос: - Я очень люблю тебя,
дорогой. Люблю
навсегда, навсегда, навсегда...
Счастливый, я откинулся в кресле, расслабился и наконец-то начал ус-
покаиваться. Потом вскочил и уже наполовину наклонился над
рацией, как
вдруг услышал
крик Элизабет и вслед за ним резкий, голос Пита:
- Он пикирует прямо на нас! Ты слышишь?!
Этот подонок спикировал пря-
мо на нас. Он открыл огонь и стреляет из всех
пулеметов. Он идет пря-
мо...
Голос Пита
перешел в какой-то
задыхающийся, булькающий стон. Стон
прервал отчаянный
и мучительный крик Элизабет, и в то же самое мгновенье
меня оглушило
стаккато взрывающихся снарядов, от
которого завибрировали
наушники на моей
голове. Все это продолжалось не более двух секунд, а то
и меньше. Потом
тишина: ни пальбы, ни стона, ни крика. Гробовая тишина.
Две секунды. Две секунды, отнявшие все, что
было для меня жизнью. Две
секунды,
оставившие меня в полном одиночестве в пустом, жестоком, разру-
шенном и
бессмысленном мире.
Моя красная роза стала белой.
Это произошло 3 мая 1958 года.
Глава 1
Не знаю, какого именно человека я ожидал
увидеть за полированным сто-
лом красного
дерева. Подсознательно он ассоциировался в моем представле-
нии с
аналогичными нелицеприятными персонажами, облик которых возник при
чтении книг и
просмотре кинофильмов. Это происходило в те далекие време-
на, когда было достаточно свободы для
подобного времяпрепровождения,
когда книги
читались, а фильмы смотрелись без разбора. Единственные отк-
лонения в
наружности судей, служащих
в соответствующих заведениях
юго-востока Соединенных Штатов я усматривал в их
весе: одни - высушен-
ные, худосочные и жилистые, а другие - с тройными подбородками и соот-
ветствующим этим подбородкам обилием мяса и жира на
теле. Как правило,
судья оказывался
пожилым человеком, одетым в белый помятый костюм и быв-
шую когда-то
белой, но потерявшую свежесть рубашку.
На шее обычно повя-
зан галстук в
виде шнурка от ботинок, на голове красовалась
панама с
цветной
лентой. Лицо чаще всего красное, нос сизый,
и, конечно, судью
украшали
серебристые, в стиле Марка Твена, усы с опущенными концами, об-
литые водой из
сифона, мятной водкой или чем-то еще, что они употребляют
в местах, подобных судам. Выражение лица равнодушное,
осанка аристокра-
тическая,
моральные принципы высокие, а интеллект весьма умеренный.
Судья Моллисон очень разочаровал меня. Он не соответствовал ни одной
из моих
характеристик, за исключением, возможно,
моральных принципов, а
их с первого
взгляда не обнаружишь. Он был молод, чисто выбрит, в безуп-
речно сшитом
светло-сером костюме из тонкой шерсти. Галстук старомодный.
Что касается
мятной водки, то сомневаюсь, что он вообще заглядывал в
бар, если не
считать случаев, когда у него возникало желание прихлопнуть
это
заведение. Он выглядел мягким, не будучи
таковым, он выглядел умным
и полностью
соответствовал этому определению. Его ум был острым, как иг-
ла. И сейчас, проткнув меня ею, он с бесстрастным
лицом наблюдал, как я
извиваюсь. И
выражение его лица было мне совсем не по вкусу!
- Давайте,
давайте, говорите, мы ждем
ответа, мистер... э... Крайс-
лер. - Он не выразил словами, что не верит тому, что мое имя Крайслер,
но если бы
присутствующие в зале суда люди не заметили недоверия в его
тоне, они с
успехом могли бы сидеть дома и не искать развлечений.
И, конечно,
не могли не заметить его тона несколько школьниц, кото-
рые, с круглыми
от впечатлений глазами, храбро постигали уроки уголовно-
го права в атмосфере греха, порока и беззакония. Не могла не заметить
этого блондинка с
грустными глазами, спокойно сидящая на скамейке в пер-
вом ряду, а также огромный, заросший черными волосами обезьяноподобный
тип в четвертом
ряду. По крайней мере, его сломанный нос под едва замет-
ным просветом
между бровями и лбом то и дело заметно подергивался. А мо-
жет, его просто донимали мухи. В зале суда их
полным-полно. Я с раздра-
жением
подумал, что если внешность человека
говорит о его характере, то
этот верзила
должен был бы сидеть на моем месте. Я
снова повернулся к
судье.
- Вот уже в третий раз, судья, вы
испытываете затруднения, припоминая
мое имя. Между тем некоторые наиболее
сообразительные люди, слушающие
вас, уже уловили
его. Вам следовало бы быть более собранным, мой друг!
- Я вам не друг, - голос судьи Моллисона был подчеркнуто
официальным
и недружелюбным,
- и вы еще не на скамье подсудимых. Здесь нет присяжных
заседателей, и
дело только слушается, мистер... э... Крайслер.
- Крайслер, а не э... Крайслер. Но вы ведь
чертовски уверены, что суд
состоится. Не так
ли, судья?
- Советую следить за выражениями и
манерами, - резко бросил судья. -
Не
забывайте, что я могу отправить вас под
стражу и в тюрьму, причем на
неопределенное
время. Вернемся к вашему паспорту. Где он?
- Не знаю. Наверное, потерял.
- Где?
- Если бы я знал, то не потерял бы.
- Это понятно, - сухо сказал судья, - но если бы мы могли
ориентиро-
вочно установить
место, где он был утерян, то уведомили бы соответствую-
щие полицейские
участки. Когда вы впервые заметили пропажу и где находи-
лись в это время?
- Три дня назад. И вы хорошо знаете, где я находился все это время.
Сидел в ресторане
мотеля "Контесса", ел обед и
занимался своими собс-
твенными
делами. Тут явился дикий Билл Хичкок со
своими полицейскими, и
они набросились
на меня, - я жестом показал на крошечного шерифа, одето-
го в костюм из
легкой ткани, называемой
"альпага". Шериф сидел в кресле
с соломенным
сиденьем прямо напротив
судьи, и я подумал, что в
Марбл-Спрингс нет
ограничений в отношении роста
полицейских офицеров,
стоящих на страже
закона: рост шерифа от макушки до выполненных на заказ
ботинок с
внутренним каблуком и максимально толстой стелькой не превышал
160 сантиметров.
